их просто
выбрасывали из текста. Но книги и после этого читались на всех языках.
Я обращал внимание критиков: если на любом языке при любом переводе любая
из семи моих книг все равно хорошо читается, так, наверное, это не только
заслуга переводчиков и редакторов. Не могут же с плохих книг получаться
только хорошие переводы? И хотелось кричать: вы мои книги на русском языке
читайте...
Но на русском-то как раз издать их было невозможно. Каждая из моих книг
была бестселлером на многих языках, но на русском языке на Западе удалось
опубликовать только две и, по-моему, не самые сильные: "Рассказы
освободителя" и "Аквариум". Их быстро расхватали. По законам рынка
следовало публиковать больше, если есть спрос, но не публиковали.
А моя борьба за публикацию "Ледокола" на русском языке продолжалась более
десяти лет.
Но на Западе ни один издатель русских книг так и не решился публиковать
"Ледокол" отдельной книгой.
И в России "Ледокол" во времена, когда буйствовала "гласность", ходил
много лет по редакциям и издательствам; нашлись умники, которые рукопись
скопировали, чуть подправили и выдали за свое творение; нашлись издатели,
которые подписывали контракты, но так и не решились их выполнить. Одним
словом, долгие годы я считал себя знаменитым японским писателем...
А потом повезло! Нашел меня издатель из России. Его зовут Сергей
Леонидович Дубов.
Он первым не побоялся издать главную книгу моей жизни "Ледокол" - на
русском языке отдельной книгой. Шарахнул огромными тиражами.
Не будем вступать в идеологический спор, хорошая книга "Ледокол" или
плохая, но Дубов первым совершил то, чего в российской истории не бывало.
Запрещенная литература публиковалась во все времена на Западе и
перебрасывалась в Россию. Первый раз случилось так, что запрещенная
литература печатается в России и перебрасывается в русское зарубежье.
И все было бы прекрасно, но... посыпались вопросы и из России: "Витя, а
кто это за тебя пишет книги? Например, кто написал "Аквариум"?"
Хорошо, что после выхода "Аквариума" на русском языке в журнале "Нева"
нельзя больше сказать, что русский такого написать не мог, и так больше не
говорят - ясно написал такое русский, но только не я, а какой-то другой
русский.
И стали ученые мужи строчить научные трактаты: не мог Суворов такую книгу
написать.
Логика непробиваемая: мы этого Суворова не знаем, мы его никогда не
видели, мы с ним никогда не разговаривали, но ясное дело-он такого написать
не мог, а вот другой дядя, которого мы не знаем, которого мы никогда не
видели, с которым никогда не разговаривали,